История русского авангарда от Шенга Схейена
Шенг Схейен – голландский славист, куратор выставок и специалист по русскому авангарду, причем авангард он понимает не как теорию, не как стиль и направление в искусстве, но как образ жизни, как поведение и самоощущение. Авангард это то, чем жили и от чего умирали. И книгу неслучайно предваряет эпиграф из Николая Пунина: «Как мы все погибли? Поймут ли это когда-нибудь…». В известном смысле это мартиролог. А второй эпиграф отчасти объясняет природу этого искусства (впрочем, не только этого – любого): «Я не верю в чудо, оттого я и не художник» (Виктор Шкловский).
Шенг Схейен. Авангардисты. Русская революция в искусстве. 1917-1935 / Пер. Е.Асоян. Колибри: Азбука-Аттикус, 2019.
Мы представляем небольшой отрывок из главы о Владимире Татлине и его украинском детстве, о том, как Татлин полюбил «неправильный язык»:
В 11 лет Татлин переехал в Украину, где научился бегло говорить по-украински. Поскольку в школе украинский не изучали (царский режим пытался русифицировать Украину), он, надо понимать, освоил его на улице. Побои отца, без сомнения, только подогрели его желание говорить на «неправильном» языке с «неправильными» друзьями на улице.
В ту пору впервые проявился его талант к рисованию. Преподаватель рисования в Харьковском реальном училище был человеком в летах, выпускник Императорской академии художеств и ученик Карла Брюллова, самого почитаемого в России художника первой половины XIX века, современника и друга Пушкина. Этот педагог сыграл значительную роль в художественном становлении Татлина и оставил о себе «самую теплую память». В те же годы Татлин оттачивал и свой музыкальный дар, самостоятельно научившись играть на гитаре и фисгармонии. Впрочем, самым любимым его инструментом была бандура, лютнеподобный струнный народный инструмент бродячих, зачастую слепых музыкантов в Восточной Украине. У них-то Татлин, должно быть, и брал уроки, поскольку в официальных заведениях игре на бандуре не учили. Разумеется, сыну инженера не подобало музицировать на инструменте нищих и бродяг. Поэтому игра на бандуре была тоже своего рода вызовом, типичным мятежным поступком мальчика, бунтующего против мещанской среды и отождествляющего себя с людьми, презираемыми его родителями. Он играл на бандуре и пел украинские песни бродячих музыкантов.
Татлин мастерил свои бандуры сам. То была многолетняя и кропотливая работа (дека изготавливалась из цельного массивного куска дерева). Дома у него всегда было несколько бандур разных размеров и настроек. Даже скептики восхищались волнующей игрой и пением Татлина. «У Татлина был прекрасный голос-баритон, — писал Клюн, не слишком расположенный к Татлину. — Голос небольшой, но из тех голосов, которые слушать можно без конца, — простой, искренний, от души идущий […]. Избитую песню, заезженную слушаешь, как будто ты ее слышишь в первый раз, и только тут поймешь все достоинства этой песни».
Детство Татлина трудно назвать счастливым. Когда Татлину исполнилось восемь лет, его отец женился во второй раз, и отношения с мачехой не заладились. С этого момента историческая информация становится более подробной, но одновременно и более сомнительной. Татлин как блистательный фантазер обожал драматизировать и мистифицировать собственное прошлое. Сам он почти не оставил автобиографических текстов, но любил рассказывать о себе, нередко расцвечивая свои истории выдуманными анекдотами. Многие из таких историй оказались в воспоминаниях его современников.
Свое детство он неизменно описывал в духе народной сказки о суровом отце и злой мачехе. Многие подробности его жизни с родителями наверняка преувеличены или вымышлены, но отдельные факты сомнений не вызывают: примерно в 14 лет Татлин убежал из дома, а его старший брат юношей покончил с собой. Точные обстоятельства этой двойной семейной драмы покрыты мраком неизвестности, но отсутствие любви и насилие в семье, столь часто упоминаемые Татлиным, не могли быть плодом его воображения.
…
