В начале прошлого века  в киевской коллегии Галагана в одном классе учились 4 юноши. Все они писали стихи и принадлежали к кружку почитателей Анненского.  Двое из них потом стали украинскими поэтами-неоклассиками, третий украинским поэтом стать не успел, он умер слишком рано. Но он тоже был канонизирован – именно внутри этого кружка, отчасти из-за ранней смерти, отчасти потому что в самом деле, считался самым талантливым из всей компании. Лишь одному из них удалось дожить до старости, это лингвист Борис Ларин. Первые два, соответственно, Павел Филипович и Михаил Драй (Хмара). А третий – центральный персонаж этого кружка и его – как нынче принято говорить – неформальный лидер – Владимир Отроковский. У них очень похожие истории, и понятно, почему они сблизились. Они все – провинциалы, сыновья священников/учителей (т.е. небольшой приход, где священник учительствовал), первичное образование получили в провинциальных гимназиях (Отроковский – в Немировской, Ларин – в Каменец-Подольской, Филипович – в Златополе и Драй – в Черкассах). Затем выдерживают экзамен и становятся казенокоштными пансионерами в Коллегии Галагана. Тогда, в коллегии,  начинается культ Анненского, потом кружок любителей Анненского перемещается в университетский семинар Перетца.

«С борьбой каждого читателя за своего «первого поэта» я столкнулась очень рано, еще гимназисткой. Мой учитель латыни и приятель Володя Отроковский уговорил меня, пятнадцатилетнюю девочку, отказаться от Блока, потому что существует Анненский. Он научил меня чувствовать прелесть Анненского, но загубил первое доверчивое чтение Блока», – вспоминала много позже Надежда Мандельштам. И это было в 1914-м, т.е. спустя год после того, как Отроковский ездил на стажировку в Петербург и приходил со своей тетрадочкой к Блоку и тот записал в дневнике: «Вечером пришел милый студент из Киева Вл. Мих. Отроковский». Затем последовала переписка, Отроковский послал стихи и попросил «отзыва, совета, упрека»: «В нелюдимом творчестве каждое Ваше слово будет мне Ариадниной нитью…» И Блок отвечал в том духе, что стихи очень молодые и очень подражательные, что через какое-то время «Вы будете писать совсем иначе, …если Вам суждено писать именно стихи, а не уйти, например, в науку», что «Вы сами пока мне понравились больше стихов» и предостерег от печатания: «Оно всегда может повлиять дурно».

Блок угадал: Отроковский очевидно обещал стать серьезным филологом, и в меньшей степени — оригинальным поэтом. Список его студенческих работ впечатляет. «Работа, которой он занимался в студенческие годы в семинаре проф. Вл. Перетца, — текстологическое исследование, анализ текста и согласование редакций нескольких литературных памятников XVI–XVII веков — принесла ему золотую медаль. Работа эта достигала небывалого доселе объема — до трех тысяч страниц», — вспоминал Виктор Петров. Работа эта («Тарасий Земка. Южнорусский литературный деятель XVII века») вышла уже после смерти Отроковского, в 1921-м, отдельным томом Сборника ОРЯС Российской академии наук  с предисловием акад. Вл. Перетца. Незавершенной осталась работа «Гораций и Тредьяковский». Стихов, по завету Блока, при жизни он почти не печатал. Большая часть опубликованного — посмертная некрология.

Он умер 26 апреля 1918 года от «испанки».

Написанный Борисом Лариным некролог в киевских «Курантах» звучит блоковской цитатой: «Избранные избирают его. Науке — дар его королевский. Без наследников. Был одинокий. Идущий впереди. Некому было с ним Радость-Страданье нести».

В популярных биографических статьях об Отроковском чаще всего цитируют стихи, высеченные на его кладбищенском памятнике:

Нежней не могут быть слова,
печальней звать не могут звуки,
чем свет весны и синева
над тихим кораблем разлуки.

Но вот другие стихи, переписанные рукой Ларина, из папки 1916 года:

 О, тайная ревность бездомных,
Жива ты, муки тая.
Вдоль улиц пыльных и темных
Так бродит любовь моя.

Не вся ли душа в изломах
И каждый тронут огнем?
На этих камнях знакомых
Мы жизнь встречали вдвоем.