Умер Михаил Яснов – удивительный детский и взрослый поэт, переводчик французских стихов: от Сирано де Бержерака до Жака Превера.

Это не первая потеря 2020-го, но стремительно внезапная, несправедливая и болезненная: Яснов был добрым и веселым человеком, который писал для детей и сам был большим ребенком.

Он умер на улице – остановилось сердце.

Мы могли бы вспомнить, что Яснов издавался в Киеве, вел детскую серию в «Лаурусе», приезжал на «Арсенал», но это не главное: в конце концов, дети и взрослые знали его и прежде, и пели песни про чучело-мяучело и читали про свинку, что больна птичкой, и про «Стой! Кто идет? Фарш!».

Почему-то все официальные и культурные новостные каналы сочли нужным сообщить, что «умер автор чучела-мяучела». Яснов не был автором одного стихотворения. Он писал очень разные стихи.

И мы сегодня вспомним его взрослые стихи и переводы.

Гийом Аполлинер

Мост Мирабо

Под мостом Мирабо исчезает Сена
А с нею любовь
Что же грусть неизменна
Уступавшая радостям так смиренно

Тьма спускается полночь бьет
Дни уходят а жизнь идет

Словно мост мы сомкнули руки с тобою
Покуда волна
За волной чередою
Взгляд за взглядом влечет под него с тоскою

Тьма спускается полночь бьет
Дни уходят а жизнь идет

Вот и наша любовь подобна стремнине
И медлят года
Как река на равнине
Но надежда неистова и поныне

Тьма спускается полночь бьет
Дни уходят а жизнь идет

Дни уходят недели тают как пена
И словно любовь
И как жизнь постепенно
Под мостом Мирабо исчезает Сена

Тьма спускается полночь бьет
Дни уходят а жизнь идет

Последние утра осенние скрадены
бессонною тучей.
По листьям обугленным шаркают градины
пробежкой трескучей.
Фасады молчат, как ряды карантинные,
потеки желтеют
с атлантами рядом и кариатидами.
И окна потеют.
Как чертики, бегают листья под окнами
вдоль стен, капителей.
Внизу по старинке к подъездам подогнаны
упряжки метелей.
Кончается осень, сырая и сирая,
дорога подмокла.
А ты, по привычке все это фиксируя,
глядишь через стекла.
Ты тоже такой — балюстрада и портики,
подъезд, капители.
А там, где, как правило, бегают чертики, —
очки запотели.
Всем этим ты схож с петербургской постройкою,
ты внешностью вроде
домов наделен: неприметной, но стойкою
к промозглой погоде.
И только внутри все давно перестроено,
все стало попроще:
прибавилось комнат, и этим утроена
полезная площадь.
И лишь наверху, над электропроводкою,
поставленной крепко,
белеет, разбитая перегородкою,
старинная лепка.
Там чье-то лицо, разделенное надвое,
и краешек платья,
и чья-то рука, вознесенная с клятвою,
а может, с проклятьем,
и чей-то неведомый взгляд, очарованный
истертой стрелою,
которую держит амур, замурованный
побелкой слепою.

Свернулась улитка на зябком пне,
дороги мокры и топки.
Деревья потрескивают во сне
в предчувствии скорой топки.
Прощай, моя радость, до вешних дней,
до первых теней заката.
Здесь каждая зимняя ночь длинней
окружности циферблата.