Столетие Давида Самойлова (он родился 1 июня 1920-го) прошло практически незаметно, и этот юбилей, действительно, не вполне привычен: нам трудно представить, что поэты, с которыми мы – в буквальном смысле – росли и которых привыкли считать «современными поэтами» обретаются ныне в области «трехзначных» чисел. И тем не менее это так, и Самойлов ушел едва ли не последним из своего поколения (а он, как все ифлийцы, мыслил категориями исторических поколений). Кого не выбила война, уходили в 70-80-х, Самойлова не стало в 1990-м. Они не застали «другого времени» и остались в своем, и мы так и не узнаем, какой диагноз исторический поэт Самойлов поставил бы этим «новым временам». Впрочем, он про это написал однажды:

В шестидесятые годы

я понимал шестидесятые годы

и теперь понимаю,

что происходит

и что произойдет

из того, что происходит.

И знаю, что будет со мной,

когда придет не мое время.

И не страшусь.

Издательство «Время» к столетию подготовило сборник прозы: мемуары, эссеистика, эпистолярий. Это не самый «раздражающий» жанр (в отличие от язвительных и эмоциональных дневников). В письмах предстает частный домашний человек, нежный и забавный, и здесь важно и замечательно все то, что принято называть «рамой» и что обычно не входит в «основной текст». От подписи до адреса: «Пярну Эст. ССР, третий дом от угла. Д.Самойлов»

Давид Самойлов. Мемуары. Переписка. Эссе / Сост. Г.И. Медведева; вступ. ст. А.С. Немзера; коммент. и подг. текста Г.И. Медведевой, В.И. Тумаркина, Е.Ц. Чуковской. М.: Время, 2020.

Дорогие Таня и Зяма!

Только благодаря вам я нашел объективный и совершенно научный ответ на вопрос: «Как дела?» Отвечаю: давление 739 мм ртутного столба, температура воздуха дома 22 градуса, относительная влажность 60%. Следовательно, дела у нас переменные. Вот что такое наука!

Вернувшись в тихий Пярну, мы всё застали в полном беспорядке: дети простужены, водопровод замерз, телефон не работает, лампочка в туалете перегорела. Но так как барометр упорно стоял на ясной погоде, пришлось быстро устранять все неполадки и добиваться ясности.

Не устаю восхищаться достижениями наук. Кажется — простой прибор, а как изменилась и уточнилась наша жизнь!

Если бы стихи еще при этом писались. Но упорно не пишутся. И тут уже туманная область искусства. Приборы не помогают.

С удовольствием вспоминаем наше гостевание у вас — редкое отрадное пятно на довольно безотрадном московском горизонте. Общее впечатление от Москвы мрачное. И всё хуже раз от раза.

Ты, Зяма, один из немногих людей в столице, живущих вне апокалипсиса. Это удивительное твое достоинство я необычайно ценю и хочу учиться у тебя.

Будьте оба здоровы и счастливы.

Галка шлет вам свой привет.

Ваш Дезик.

Ты, Зяма, на меня в обиде.

Я был не в наилучшем виде.

Но по завету сердцеведа:

Не верь, не верь поэту, деда!

Мой друг, считай меня Мазепой,

А если хочешь, даже Карлом.

Но в жизни, друг, — в моей нелепой —

Есть все же многое за кадром.

А там, за кадром, милый Зяма,

Быть может, и таятся драмы.

Прекрасная, быть может, Дама,

А может, вовсе нету дамы.

Там, Зяма, может быть, есть зимы,

Тоска, заботы и желанья,

Которые невыразимы

И не достойны оправданья.

И это дань сопротивленью

И, может быть, непокоренье

Тому отвратному явленью,

Названье коему старенье.

И, может быть, сама столица,

Которую я вижу редко,

Сама зовет меня напиться,

Возможно, даже слишком крепко.

Возможно, это все бравада

И дрянь какая-то поперла.

Но мне стихов уже не надо

И рифма раздирает горло.

Давай же не судить друг друга

И не шарахаться с испугу.

И это — лучшая услуга,

Что можно оказать друг другу.

И, может, каждая победа —

Всего лишь наше пораженье.

Поверь, поверь поэту, деда,

И позабудь про раздраженье.